Семья Отто

"Я, Отто Григорий Петрович – год рождения 1926, мая 8, родился в семье рабочего. Семья наша состояла из семи человек детей и родители – мать и отец, всего 9 человек. Жили мы в большой нужде, у отца в те годы при развитии тяжелой индустрии зарплата была не очень высокой и проживание с такой семьей при такой низкой зарплате было очень трудное, и вот матери приходилось ходить по наймам. Нанималась копать огороды, стирать и на прочие работы. За работы по найму матери платили деньгами, продуктами, или кое-какой одежонкой ребятишкам. В нашем селе, где мы проживали, был колхоз по имени «Красный октябрь». Колхоз был из передовых, но мать в колхоз в то время не принимали, так как отец работал на заводе, таков закон был в то время. Но мать так же ходила на работу в колхозе по найму, что за день заработает – вечером расчет, но это был не выход из положения, так землю колхоз не выделял под огород, потому что мы числились как одинокое хозяйство. И вот в одно время председатель колхоза предложил матери подать заявление о вступлении в колхоз, что мать и сделала. Заявление о вступлении в колхоз члены правления утвердили и зачислили мать с детьми в члены колхоза. Согласно устава колхоза, нам выделили 0, 15 га участка земли, мать назначили дояркой, мы ходили помогать ей, на скотный двор. Весной мне приходилось уже работать в колхозе на осушении сорженских болот, где мы жили в 15 км от дома. Эти болота осушались для расширения и увеличения земельных угодий. В те тридцатые годы прожиточный минимум был очень тяжелым, приходилось много чего делать. У нас годы были малы всего 9 – 10 лет, но сидеть не приходилось. Часто мы нанимались пасти коров частного сектора, тогда за одну корову за пастьбу платили в день по 3 руб, но, правда, давали еще с собой продукты на день, а если хорошо пропасли, то хозяйка еще немного подбросит чего-нибудь.

Когда мы уже стали понемногу матери оказывать помощь, жизнь стала повеселей, и такой большой нужды уже не было. Но эта жизнь, как мне припоминается, продолжалась не больше 4 лет, так как суровый 1941 год всю жизненную проблему изменил в сторону пожарищ и пепелищ: все богатые урожаи ушли под огонь фугасок и зажигалок.

Немного вернусь к 1941 году. В колхозе был очень богатый урожай, тогда на заработанный трудодень приходилось большая дополнительная оплата. Зерно, картофель, капуста даже сено-солому – всю причитающуюся оплату из урожаев колхоз предоставлял прямо колхозникам к дому, и мы не знали, куда продукцию девать. Потом колхоз стал выделять ежедневно по две машины колхозникам, чтобы увозить на рынок, и вот мне в то время, в 14 лет, уже приходилось заниматься коммерческой деятельностью.

Ну, а теперь о воспоминании 22 июня 1941 года. Вот что нам пришлось с первых дней видеть и слышать. Когда объявили воздушную тревогу два немецких самолета уже летали над Ленинградским небом, это было 22 июня 1941 г. Может, память мне изменяет, но мне кажется, этот случай был где-то или в первой половине июля, а даже может и раньше, у нас в сельском совете в ограду попал (…..) снаряд, который уничтожил 12 поросят, одного солдата, стоявшего на посту, осколками снесло череп у девочки, и был ранен мальчик. 1 сентября попал снаряд в школу, была ранена учительница. Вот и пошла карусель: ночные бомбежки, обстрелы, взрывы фугасных бомб, сплошные пожары. Во время тревоги людей отправляли в бомбоубежище, но нам пришлось копать свое бомбоубежище в овраге, но мы в него не ходили потому, что это было бесполезно. Мне никогда не забыть: когда я находился в городе, попала бомба в дом в пятиэтажный, с этого бомбоубежища вытаскивали убитых. Где нога, где рука, а где и одно туловище.

С начала войны в городе и окрестностях было большое скопление людей, люди бежали с мест, которые уже были заняты врагом. Враг к Ленинграду подошел очень быстро. При воздушных тревогах были организованы десятидвдорки, где в каждой десятидворке стояло на посту два солдата и один член десятидворки, который должен был обеспечить свою десятидворку, всех граждан по тревоге с уходом всех в бомбоубежище, вот и мне приходилось стоять на дежурстве вместе с патрульными.

Пришлось работать на оборонных работах. Все что от нас в те годы войны требовалось, мы выполняли так же, как и все взрослые, по своей силе возможностей. В городе и прилежащих к городу селах начался голод. Съели кошек, собак, люди опухали, были случаи, что сходили с ума. Мне припомнилось, как одна женщина побежала на военный корабль: у нас в Неве стояли корабли, которые были на защиту города Ленинграда поставлены. И вот эта женщина в сумасшествии бежала, не зная своего направления, и кричала дурным голосом, а в декабре 1941 года из Острова Ханко был на подкрепление отправлен полк солдат, для прорыва блокады. Ребята все были молодые, крепкие. По прибытию в наше село запасы, которые были у них еще сохранившиеся с Острова Ханко сохранились не очень долго, так в Ленинграде войска получали тоже по 25 гр. хлеба. Вот и этим ребятам пришлось пристраиваться к Ленинградскому пайку, от недоедания у них началась цинга, от цинги стали заваривать хвою и пить. У нас в доме были свободные комнаты, и у нас находилось 25 человек. Я хорошо запомнил командира, его фамилия была Иванов Николай, и вот точно не помню, когда это было, но мне кажется, что в конце января этот полк был отправлен на Пулково на прорыв. Не прошло и месяца, мы получили письмо от Иванова, в котором он писал, что с их полка после боев насчитывается только 75 человек, после чего наша переписка прекратилась. После этих событий к нам опять прибыли на подкрепление бойцы, из числа сибиряков, но сколько их было этого сказать не могу. Один сибиряк подарил мне серебряные часы, но вот сейчас себя ругаю, что не спросил у него фамилию. Он мне сказал, что, может, придется побывать в Сибири. В Сибирь я прибыл, но человека, с которым мне пришлось встретиться в войну, я до сих пор не знаю. Может и он живой, но встретиться не пришлось.

У нас в семье все опухали, но я все ходил по магазинам за хлебом, продуктами, пока все это было конечно. Попадал под длинные тревоги, когда подчас меня и дома не ждали, но чудом это все проходило, мне очень хорошо запомнилось. 9 марта 1942 года, когда я ушел в город за злополучными крохами хлеба, попал под длительную тревогу, которая длилась в пределах 10 часов. Я было попытался пробраться, но везде были патрули и заставляли уходить в укрытие, но я в укрытие никогда не уходил, потому что бомбоубежище, бывало, заваливало от бомб. После отбоя тревоги оказалось, что враг обрушился с воздуха и хотел взорвать оставшуюся еще дышать 5ю ГЭС, которая еще работала потому, что она работала на торфяном топливе. Вот почему мне пришлось находиться столь длительное время под бомбежкой. Но когда я вернулся, меня мать и братья встретили в трауре, потому что последние минуты жизни оставались у отца. Он еще дышал, но это дыхание было последним, он так и не дождался своей пайки хлеба. Гроб сколотить мне помог мой сосед, и отца положили в гроб, поставили гроб в холодное помещение, которое у нас не отапливалось. Чтобы в то время похоронить отца, нужно было заплатить за могилу 2 кг хлеба, 2 кг масла, 200 рублей, но где в то время можно было это все взять. После смерти отца прошло немного времени, и 18 марта 1942 г к нам зашли 2 генерала в папахах и предложили нам собираться и быть готовыми к эвакуации, но я им показал, что отец лежит в гробу. Потом они мне сказали, что можем не собираться. Видимо, у этих генералов были еще человеческая совесть и сочувствие нашему страданию. Вот и пролежал у нас отец в гробу до 18 апреля 1942 года. Я, когда уходил в магазин, всегда заглядывал: было интересно, во что превращается человек. За один месяц отец превратился в музейный скелет. А 18 апреля я его вместе с гробом погрузил на саночки и повез в ближайшую траншею, которая была от дома в пр�