Ческидова Александра Александровна

«Воспоминания эти тяжёлые и горькие. Семья у нас была большая, 16 человек. Мои родители Ческидовы Александр Евгеньевич и Хартина Ивановна имели 4-х детей, старший их сын Афонасий был женат, имел 2-х детей, и ещё брат отца с женой и четырьмя детьми и мой дед. Жили все вместе.

Незадолго до высылки отца арестовали (он позднее догонит нас), хозяйство всё отобрали, зерно вывезли. Нас держали под домашним арестом. Окна заколотили, колодец тоже (не давали воды). Приходилось её воровать ночью из собственного колодца.

Через неделю нас повезли. Мне было 16 лет, младшему брату 7 лет. С нами ехали мама и старший брат с семьёй (жена и двое детей). Дедушку и отцовского брата оставили (дед был очень старый, а дядя - калека). С собой брать ничего не велели. Говорили, вы поедете ненадолго... Все думали — вывезут за деревню и расстреляют. Было и такое. Разрешили взять только мёрзлые рубахи с верёвки.

Везли очень долго. Конвоиры отбирали добрых лошадей, заменяли плохонькими, которые не могли тянуть воз, и приходилось им помогать, отбирали тулупы, полушубки, валенки и отдавали свою потрёпанную одежду.

Сначала был Тобольск. Там было настроено очень много казарм, но и они не могли вместить всех желающих, чтобы отогреться (обозу не видно было конца), грудные дети замерзали у матерей на руках.

Довезли до Демьянска, началась распутица, и тут мы жили до пароходов. Как только вскрылась река, нас на пароходе «Боткинский завод» повезли дальше вниз по Иртышу.

Высадили нас в Белогорье.

Шёл слух - везут колонистов! Местные жители были очень напуганы: что за колонисты? Расселили кого где, в основном по баням. Есть было нечего, просили милостыню. Нашу семью поселили к Василию Васильевичу (фамилию не помню) на вторую половину избы. Как раз наступила Пасха. Помню, как хозяин пригласил нас к столу и накормил. При этом сказал, что бог послал, разговеемся все.

Через неделю нас высадили на Луговую сторону (остров), где не было ни одного дома, и сказали - здесь будете жить... Мужчины сразу стали рыть землянки, потом приказали строить дома. Лес был на другом берегу реки. Пилили, рубили плави - всё вручную без единой лошади. Началась ужасная, страшная жизнь. На своём берегу работали в основном женщины. Зацепив за оба конца бревно верёвками, вытаскивали их на берег. Шкурили, а мужчины начинали рубить дома. К осени их было до семи, сделали нары, поставили железные печки. Тёса не было, крыть было нечем. Потолки засыпали землёй и уложили дерном, когда пошли дожди - потолки потекли, было сыро очень, люди начали болеть. С работы приходили все мокрые, грязные, а с потолка течёт, капает - постели мокрые. Сушились все вокруг одной печки, набив гвозди в потолок. На этой же печке и варили. Жили по 2-3, а то и 4 семьи вместе.

Давали нам мороженую картошку, которая так и лежала на улице в мешках. Такие же помидоры зелёные, капусту. Каждая семья отрубала сама себе и варила. Давали крупу (пшено, овсянку). Был ковш - норма на семью. Всем давали поровну. Жиров не было никаких. Из крупы делали болтушку. Хлеба давали по 700 граммов на человека, на детей - 300 граммов.

Очень долго жили без бани, но где-то к осени построили баню. Это была такая радость, что наконец-то после многих месяцев сможем помыться...

С работы приходили тёмно, и сразу все шли в баню. Грязные, изморенные, порой чуть живые, мужчины и женщины, не обращая внимания друг на друга, мылись на соседних лавках в полумраке коптящей лучины или при свете луны. Некоторые, хватив жару, теряли сознание. Их выносили на улицу, приводили в чувства.

Нас, девушек, вскоре тоже отправили в лес заготавливать 2-х метровку. Носили бревна на плечах, если норму не выполнишь - паёк не дадут. Старались, но вскоре плечи сбили, появились коросты, работать не могли, нам не стали давать паек.

Тогда с Ниной Уваровой (она умерла от туберкулёза) решили бежать. Питались ягодами и грибами. Видно, отравились, и не жить бы нам, да спасли местные люди (ханты). Выходили. Пришли домой, а на другой день пошли в комендатуру, встали на учёт и попросили работу.

Немного отдохнув, я пошла проведать отца. Он был на другой деляне километров за 40. Когда пришла в их барак, там было несколько человек почти полуживых, они уже не могли идти на работу. Показали мне нары отца. Нехитрая лежанка. В головах какое-то тряпьё. Над головой к стенке прибита дощечка-полочка. На ней алюминиевая чашка, а в чашке небольшой кусочек крови (накануне убило лошадь лесиной). Хлеба не было ни кусочка...

Присутствующие сказали, что скоро обед и они все придут на обед. Вскоре стали подходить люди - уставшие, оборванные, исхудавшие, - но отца не было.

Мне сказали, что он на дальней деляне и идёт сзади. Тогда я пошла ему навстречу. Через некоторое время я увидела его. Он шёл один, едва переставляя ноги, не поднимая головы (это был дряхлый старик, а было ему 40 лет). Увидев меня, заплакал... Спросил, как ты сюда попала? Я ответила - пришла за тобой и здесь тебя не оставлю. А он ответил - мне, дочка, не дойти (хлеба ему не давали уже несколько дней). Я убедила его бежать. Оставив ему одну булку хлеба и несколько кусочков сахара, положив на саночки, сколоченные им же, его нехитрые пожитки, вечером я пошла обратно, а он должен был выйти ночью. Шёл он долго, около месяца.

Старший брат был решительный и смелый: он сбежал на родину, но вернулся к этому времени обратно к семье в надежде увезти их отсюда и привёз с собой мешок муки. Вот этой-то мукой мы подняли отца на ноги!

Брат, побывав на родине, рассказывал, что жилось и там плохо, но всё равно очень тянуло домой. Также он рассказывал, что в доме нашем жили другие, а нашего коня по кличке Васька загоняли, и он сдох, рассказывали, что не раз он приходил к нашему двору, клал голову на ворота и жалобно ржал.

Дед наш умер в сеннике, дядя с тёткой тоже, судьба их детей неизвестна.

Семью свою брат всё-таки увёз на родину к тестю, но самого его арестовали, и мы его больше не видели. Доходили слухи, что он в числе многих был на строительстве Московского канала, но писем от него не было.

В апреле 1931 года нас, 13 семей, направили с Лугового в Самарово на строительство консервного комбината (тогда рыбучасток). Пришли мы к директору, он посмотрел на нас (оборванные, худые, бледные) и отказался. 10 семей уехали обратно, а три (Ческидовы, Поповы, Уваровы) остались.

Отцы сказали: нам всё равно, где умирать - что там, что здесь. Месяц жили на постоялом дворе. За котелок картошки и кусок хлеба нанимались на любую работу (пилить и колоть дрова, возить сено, белить избы, стирать...). Через месяц нас выгнали с постоялого двора. Жили снова по баням, в подвалах. Потом снова пошли к директору рыбучастка. Просили любую работу, только возьмите, а то умрём с голоду... И он взял нас с испытательным сроком на месяц - мыть баржи. Помню, в них было на полметра льду, который мы выдалбливали, а потом мыли горячей водой и скоблили.

Принимал работу сам директор. И сколько было радости, когда он, похлопав нас по плечу, сказал «Молодцы!» и после этого оформил нас на работу постоянно.

На приёмном пункте рыбучастка выгружали рыбу, соль, солили рыбу. Воду носили с Иртыша деревянными ушатами, пропускали через соль, готови�